В единстве науки и музыки

14.22013 год был очень трудным, в мир иной ушли прекрасные ученые: Виктор Живов, Андрей Зелевинский, Татьяна Заславская… Но светлая память о них останется с нами навсегда. Публикуем статью докт. биол. наук, проф., членкора РАН и РАМН Владимира Скребицкого, посвященную памяти Алексея Меркурьевича Гилярова.

Мы познакомились в консерватории, хотя вполне могли бы это сделать на биологическом факультете МГУ, где оба преподавали. Впрочем, возможно, мы там и встречались, также как и в РФФИ, но разговорились именно в консерватории, кажется, в Рахманиновском зале. Я быстро убедился, что он прекрасно знает музыку, и предметом его увлечений в то время была клавесинная музыка старых композиторов.

Он быстро вовлек меня в свой круг увлечений, и я, следуя за ним, тоже сделался завсегдатаем клавесинных концертов и познакомился с молодыми очаровательными исполнителями: Машей Успенской, Сашей Непомнящей, Станиславом Гресом, Олей Пащенко и их преподавательницей Ольгой Мартыновой, которая, как мне рассказывал Алексей Меркурьевич, некоторое время назад пленила его своей игрой и сделала поклонником клавесина.

Конечно, я был далеко не один, кого Алексей Меркурьевич вовлек в свой круг — круг людей, посещавших камерные концерты, проходившие не в помпезных аудиториях, а, как правило, в маленьких залах: библиотеке им. Тургенева, музее Рериха, в Культурном центре на Покровке, в имении Кусково; и исполнители там были не «заслуженные», не «народные» (хотя, сплошь да рядом, лауреаты многих конкурсов); и билеты там стоили не несколько тысяч, как сейчас принято на концертах разных «маэстро», а какие-нибудь 200300 рублей (а для пенсионеров так почти совсем бесплатно). Но музыка, в которую мы погружались, не исчислялась никакими тысячами.

Мы все были немного знакомы: кого-то я знал по имени, а про кого-то знал только, что он (или она) принадлежит к кружку Гилярова и получает ту же «рассылку» с информацией об очередном хорошем концерте, которую Алексей Меркурьевич регулярно делал по e-mail избранному им кругу людей. В рассылке всегда было много деталей: и о композиторе, и об исполнителе, и о том, как пройти в зал, где будет концерт, и о том, надо ли заранее покупать билет. Он был очень заботлив и очень конкретен. Если рассылка долго не приходила, я звонил ему и спрашивал: «Когда же будет Благая весть?» И он смеялся и обещал, что скоро будет.

Мне казалось, что он всегда улыбается или, вернее, как-то посмеивается: иногда добродушно, иногда лукаво, иногда язвительно. Бывало и такое. Он удивительным образом сочетал в себе любовь к науке (как профессор кафедры общей экологии) и любовь к искусству. Любил музыку (и, отнюдь, не только клавесинную: например, высоко ценил Марка Пекарского с его ударной группой), любил живопись — сам хорошо рисовал и присылал мне свои этюды с Белого моря: камни, поросшие мхом, карликовые сосенки, близость воды.

Алексей Мерькурьевич прекрасно владел письменным словом: писал о Дарвине и Гайдне как о наших современниках, писал о своей любви к Польше и о том, чем она была для него в молодые годы (как я его понимаю! Польша была первой страной, куда меня «выпустили» в 66-м году, и я соприкоснулся с совсем другой, ранее мне неведомой культурой), очень тонко писал об исполнительском таланте Марии Успенской («Легкое дыхание игры») и о многом другом.

Интерес к науке, возможно, пробудил в нем его отец Меркурий Сергеевич Гиляров. Мне случалось встречать его в годы моего студенчества. Он был известный ученый-зоолог, академик и, как мне казалось, всегда куда-то мчался. Помню, как один из профессоров обратился к нему с банальным вопросом: «Как вы живете?» Меркурий Сергеевич на минуту остановился, метнул на него взгляд и сказал: «Это вы живете, а мы все куда-то несемся!»

Впрочем, это всё досужие рассуждения: кто, что у кого пробудил. Он занимался тем, к чему его влекло, и любил то, чем занимался, а это далеко не у всех получается.

Говорят, он был строгим профессором, очень требовательным на экзаменах: студенты его побаивались. И в то же время он выезжал с ними на практику на Белое море и там устраивал для них «сеансы погружения» -погружал их в свои любимые музыкальные записи. Представляю, какая это была для них радость.

Он говорил, что собирается поехать весной в Италию, в Тоскану, на этюды, но вместо этого заболел и попал в больницу. Поначалу диагноз казался довольно тривиальным: камни в желчном пузыре (у кого их нет?), но затем всё как-то затянулось, усложнилось. В результате он пробыл в больнице несколько месяцев. Мы перезванивались, и он говорил, что всё неплохо, что у него есть возможность уединяться и работать над книгой. Но, когда выписался, сказал такую горькую фразу: «Конечно, я теперь инвалид и никуда ходить не смогу». Я не поверил и подумал, что это, наверно, больница довела его до такого настроения. И он понемногу ходил: и на выставки, и на концерт Марка Пекарского, и даже появились его «рассылки» (последняя — 4 октября 2013 года).

Какое-то время мы не общались, а 4 ноября я позвонил, чтобы пригласить его на концерт в Дом Цветаевой. В трубке играла музыка, но он не ответил. И не перезвонил (что обычно делал). И в тот же вечер я узнал, что его уже нет.

Поскольку я не был на похоронах и не прощался с ним, то всё не могу поверить в случившееся. Мне по-прежнему кажется, что он как-нибудь найдет способ прийти на концерт (в Рахманиновском зале он всегда сидел в первых рядах, справа), и я увижу его невысокую фигуру, толстые очки, прищуренные глаза, лысинку, немного оттопыренные уши. Я никогда не видел его в костюме и при галстуке: всегда в какой-то кофточке, какой-то курточке, впрочем, как правило, очень элегантных. Я подойду к нему. Он заулыбается, скажет: «Хорошо, что Вы пришли. Рад Вас видеть.»

Язык не поворачивается сказать «светлая память». Кажется, что этого не может быть. 

Связанные статьи

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *